Главная Библиотека Тол-Эрессеа Таверна "7 Кубков" Портал Амбар Дайджест Личные страницы
Главная Новости Продолжения Апокрифы Стеб Поэзия Разное Публицистика Библиотека Гарета Таверна "У Гарета" Служебный вход Гостиная


На 180 градусов

Сборник прозы и стихов.



Предисловие


И для меня лично и, уверена, для всех авторов этого сборника Эгладор в частности и толкинистское движение в целом были и остаются самым хорошим воспоминанием молодости, местом встречи изумительных людей (некоторые из которых стали самыми близкими друзьями), и отличной "школой жизни". Толкинистское движение было для нас (как и для многих других) своеобразной отдушиной. Больше всего мы ценили открытость каждого каждому, ни с чем не сравнимое чувство общности (приходишь на Эгладор и можешь подойти к любому, пообщаться, и никто не посмотрит косо, как это было бы на улице). Не последнее место занимала и возможность, взяв "квенту", "перевоплотиться", пожить некоторое время "жизнью дивных героев Толкиена".

Мне лично, моим друзьям-авторам, да пожалуй, и всем здравомыслящим людям, всегда казалось, что, начав играть какого-либо персонажа, ты берешь на себя большую ответственность, особенно если это известный герой. Ты должен стараться вести себя сообразно с выбранным образом, хотя бы внешне.

Создатели этого сборника видели в "игре" отличный чисто практический воспитательный смысл: нужно расти до своего персонажа, а не опускать его до себя (если ты выбрал прислужника Темных сил, то тоже, будь любезен)!

Короче, все было бы здорово, если бы не…

Мало помалу стала извращаться вся идея. Появились "энергеты" и "истинные". Смысл игры (а иногда и жизни) начинали видеть в том, чтобы доказать, кто тут самый "великий и крутой". Какой-нибудь "государь" (вы уже успели подумать, что это адресная критика? вполне может быть, но суть-то не в этом) и "лорд" пытались утвердить свою уже совсем не "игровую" волю только на основании, того, что они "вспомнили" и т. д. Шла война авторитетов. Народ сбивался в обособленные группки, создавались "элитарные" клубы, где зачастую оценивали не по личным качествам, а по "выслуге лет" - уважали лишь "пришедших первыми".

Кто-то пытался улучшить ситуацию бесконечными "манифестами" и "воззваниями к народу", кто-то ушел, осознав: все, что нам дано спасти - это память (куда ж без пафоса?).


Слово в нашей жизни уже давно ничего не способно изменить, но, быть может, некоторые, из наших читателей ознакомившись со сборником, поймут, что они не одиноки. Что за сатирой и юмором скрывается наше безнадежное, но такое сильное желание видеть мир (и этот и Толкиена), хоть в отдельно взятых местах, свободным от вечных пороков.



В создании сборника принимали участие:


Леди Мэрион:

Операция "Он был чудесный менестрель"
"Рассказ у нас пойдет в особенности о…"
Весело, ребята?!.


Тэлпе:

Давайте переезжаться
"Истинным" занудам
Намариэ


Линн Хортон:

Возвращение будет
Трактат о боли
Эгладор


Истинный лорд Томас Сойер, верный его Геккельберри Финн и ярл Ингвар Стебстрем:

Гимн нолдорского воителя!


Истинный лорд Томас Сойер:

Не Румель, а Врубель




Операция "Он был чудесный менестрель"



Скиннер, грозно сверкнув очами, водрузил на стол агента Малдера огромную пачку газет.

- Это вам не ваши серенькие да зелененькие инопланетяне! Это вам не единичные случаи исчезновений! Вы только посмотрите! Пресса валяется в этих событиях, как собака в… падали!..


Когда Скиннер удалился, Фокс стал просматривать газеты. Заголовки были один другого хлестче: "Нашествие певцов", "Два менестреля насмерть запели полицейского", "Куда смотрит правительство?"…

- Да, это не инопланетяне, - вздохнул Малдер.


Скалли сидела на краю стола; все стулья, кресла, тумбы вокруг нее были завалены газетами.

- Все происходящее, - начал Фокс, - очень напоминает кошмарный сон. Раньше мы, конечно, сталкивались с аномалиями или проявлениями активности внеземных цивилизаций, но это!.. Ты ведь знаешь, что на меня все смотрят как на чокнутого, потому что я верю в пришельцев. Но если бы мне кто раньше рассказал о таком, то я бы посчитал сумасшедшим его.

- Так что же, наконец, происходит? - Скалли нервно заерзала.

- По моим, и не только, выводам вот что: каким-то образом менестрели (будем их так называть) материализуются из небытия. И виноваты в этом поэты.

- Что? - подпрыгнула Скалли.

- Сейчас объясню. Понимаешь, в прежние времена у разных народов, особенно у ирландцев, были очень популярны народные и литературные баллады о менестрелях. Все баллады писались почти по одним канонам: чудесный менестрель приходит к королю (лорду, графу) тирану и начинает петь. Певец хочет объяснить, что зло - "это плохо". И в большинстве случаев злодей убивает менестреля. А потом следует лирическое отступление на тему "песни бессмертны, и сталью их не одолеть".

- Ну и причем здесь это? - нервно спросила Скалли.

- Ты слушай дальше, - продолжил Малдер с вдохновенным видом мальчишки, который в новых белых ботиночках проверяет глубину грязной лужи. - Значит, так: менестрели каким-то образом появляются в нашем мире. И вот интереснейший факт: действительно хорошие баллады не влияют на потустороннюю активность, другими словами, чем лучше написана баллада, тем меньше шансов, что певец материализуется.

- А почему воплотившихся так много? - с ужасом спросила Дана.

- Потому что тема "страдальцев-менестрелей" увлекла многих поэтов, в особенности бездарных. И баллады вырастали, как грибы-мутанты после ядерных испытаний. Я подсчитал, что среднестатистический графоман в год пишет около пяти подобных произведений. Теперь ты понимаешь?! Умножь число рифмоплетов на количество написанных баллад и на число лет.

Скалли медленно сползла со стола.


- Вот еще одна фотография и возможный источник возникновения:


Взял он свою свирель,
И начал в нее дудеть,
Молодой менестрель
Дивную стал песню петь.


- "Свирель" и "менестрель" - просто рифмы, - сказал специальный агент Молли, - видимо, автор просто не догадался до других вариантов, например: трель, мель, ель, апрель, метель, сель. И вот что вышло.

На фотографии был изображен явный мутант. Теперь становилось ясно, почему он мог петь и играть на свирели одновременно. У него было две головы!


- К тому же монстрам - порождениям баллад без размера, рифмы и какой-либо внятной идеи - запеть человека насмерть не составит труда. За последние две недели погибло восемь человек, семеро из них - незадачливые поэты. Возможно, их детища мстят своим создателям. Все попытки вступить с певцами в контакт успехом не увенчались. Вполне вероятно, что они и не могут делать ничего, кроме описанного в стихах.


Малдер и Скалли пили уже по десятой чашке кофе. Их уже не интересовало, откуда и как появляются менестрели. Агенты были озабочены тем, как с ними бороться.


Через пару часов Скалли, начисто забыв о субординации, ворвалась в кабинет к Скиннеру с криком: "Мы придумали, придумали!".


"Би-Би-Си" передавало:

"С тех пор, как пресса начала разоблачать бездарных поэтов, волна "менестрельского террора" схлынула. Министерство культуры планирует заняться экстренным поднятием профессионального уровня литераторов".


Выключив радио, Скалли мрачно сказала Малдеру:

- Теперь я сомневаюсь в успехе нашей задумки. Все это прекрасно, только ведь никакими правительственными указами из графоманов гениев не сделать! А кстати, ты знаешь, что вторая по популярности у бездарей тема - так называемые "еретики"?


"Рассказ у нас пойдет в особенности о…"

"Истинным", без комментариев


Прыг, прыг - одна за другой вздрагивали ветки. Маленький взъерошенный воробей спустился на парковую аллею и повел янтарным глазом. Кожистое тонкое веко нервно дернулось, птаха сунулась в лужу и запрокинула голову, глотая грязную воду.

"Чем бы поживиться?"

Волоча лапку, воробей вяло поковылял по асфальту. Голодный. По пути подобрал несколько крошек около ног здоровенного человечины, восседающего на скамейке.

"У, харю-то разожрал, - подумала птичка, - а я б и одной булкой месяц кормился".

И в праведном гневе воробушек вспорхнул, и вознамерился, было сделать свои птичьи дела на патлы незнакомца. Но вдруг увидел, как по белой поверхности, лежащей на коленях толстомордины, ползают букашечки. Махонькие. Вкусненькие. Воробей чуть было не прыгнул на них с разлета, не начал клевать букашек... Но вместо этого, как будто бы всплыв из тайника памяти, до него дошло, что это - буквы.

"Чтоб тебя, дрозд общипанный! Ишь ты книгами обложился, читатель!"

Воробей с досады стал глядеть на открытую страницу и постепенно "букашки" сложились во фразу "Рассказ у нас пойдет …"


Теплым майским вечером на Лебединке, пруду около Новодевичьего монастыря, творилось нечто странное. Тучи воробья слетались сюда, казалось, со всех окрестных дворов. Галдели, чистились, роняли что-то на асфальт. Причем все до единого были молоденькими, желторотыми, недавно покинувшими родительские гнезда. Ближе к вечеру все стихали, и на ветку раскидистого клена торжественно выходил маленький серый птиц.

"- На каком месте мы остановились, соколы мои?" - спрашивал он, воздев ощипанное крылышко.


- А дворники там были? - пищал кто-то.

- Что вы, ястребы поднебесные, какие дворники, там и пыль-то алмазная была.

- А люди много крошек давали? - заикаясь от волнения, шептала стайка.

- Вы что разумеете - мы там крошками питались? Нет! Хлебами белыми, таких и в ресторанах-то не делают.

- У-у, - проносилось по серой массе - все вспоминали сладкие крошки из мусорных контейнеров ресторана "У Пиросмани".

- А вороны-то, вороны? - осмелившись, крикнул кто-то.

- Ворон не было, вороны водились, и те - не в счет.

Стайка восхищенно разевала клювы.

- Вы бы клевалками-то не хлопали, да ворон к вечеру не поминали, - бросил пролетавший мимо голубь.

- П-л-тел отседа, сизый, а то в миг ощипим, думаешь, нам слабо? Канарейка драная! - взвелись желторотики.

- Тише, братья мои, ястребы, не оскверняйте наше священное сборище! А вороны мелкие были, мелкие - важно пропищал лидер и вдруг съежился, как от холода.


- Мелкие?! - разорвало небо хриплое карканье, и черная стая воронья устремилась вниз...


Вконец ощипанный, исклеванный, сидел он на коньке лебяжьего домика. До утра было еще далеко, и огромные желтые вороньи глаза то и дело мерещились во тьме. Он зябко ежился, чесал затылок лапкой. Пахло тиной и облупившейся краской. И вдруг воробей, почти по-петушиному вскинул голову в мутное московское небо и срывающимся голоском пискнул: "Ну и что? Ведь в Арде я был орлом Манве!"


Возвращение будет


1. Таня, Москва, 1998.

Сегодня мы с моей подругой Гимилькали отправились в Измайловский парк. И не зачем нибудь - отмечать Эрулайталэ (а то как же без этого истинным-то нуменорцам!). Этот "всенародный праздник на двоих" проходит раз и навсегда заведенным порядком - Гимилькали читает молитвы Эру, потом мы пьем и едим то, что принесли. Пуристы могут сказать, что вообще-то молиться должен король на вершине Менельтармы, но где мы возьмем Менельтарму? и где мы возьмем короля?

Ну да, кто еще не догадался, говорю капителью - МЫ ТОЛКИНИСТКИ! И обе особенно сильно любим Нуменорэ. Только разница между мною и Гимилькали очень существенная - я поклонница английского писателя Толкина, я прочитала все, что было переведено на русский (вот если бы Профессор по-испански писал, тогда бы читала в оригинале, а так - увы), я хочу верить, что Арда есть где-то, хоть и на другом конце вообще-то бесконечной Вселенной. А Гимилькали верит (по ее словам, знает) что она ТАМ жила, что прекрасно помнит свою нуменорскую жизнь, что ее "работа с астралом" поможет ей вернуться Домой. Зачем мне эта радость глюканутая, спросите вы? Да просто Юлька (так я Гимилькали только за глаза зову - или при ее родителях) на самом деле человек очень хороший, и бросать ее на произвол судьбы среди ее энергуйских друзей мне не хочется. Себя я в данной ситуации вижу как своего рода посредника между ней и реальным миром - может быть, только я не даю ей окончательно потонуть в трясине "астралопитекства". В общем, я пока не теряю надежды на то, что она перебесится и станет… вот уж не знаю, кем она станет тогда. Цивилом, наверное.

А тем временем Гимилькали прочитала все положенные молитвы, и вот уже пиво, бутерброды и кексы извлечены из рюкзаков, и наш великий праздник превращается в обычный пикник… если не считать того, что Юля снова села на своего любимого конька - принялась вслух мечтать о Возвращении (куда? да уж не в свою квартиру на 9-й Парковой), которое она именует красивым эльфийским словом "Энтулэссэ". Свою жизнь (как она говорит, "нынешнюю") она воспринимает как тюремное заключение. Нет, поймите меня правильно, порой меня тоже тянет куда-то туда, де трава зеленее, небо голубее и вода мокрее. Но я-то понимаю, что в той же Арде проблем - выше крыши, и нету там ни моей любимой музыки, ни моих любимых книг. А она говорит вот что:

- Когда-нибудь мы умрем здесь, чтобы возродиться на Арде. В нашем дивном мире, где только и возможно узреть истинный Свет.

Хотите верьте, хотите нет, но в такие минуты кажется, что в ее глазах отражаются нездешние звезды, она глядит на вас - и вы, скептик, атеист, материалист - не можете не верить ей, когда она произносит:

- Мы вернемся. Энтулэссэ нува!


2. Ломибет, Нуменорэ, 3319 В.Э.

Срок назначен, и нет нам спасения. Мы обречены. Завтра после полудня я, моя сестра Гимилькали и еще многие Верные будут принесены в жертву Морготу. Король Ар-Фаразон вскоре отправится в поход на Валинор. Ему потребуется удача - очень большая удача - и ценой наших жизней он хочет выторговать ее у своего Властелина. Но Моргот не услышит короля - он далеко, за Стеной Ночи, да и что он может сделать против воинства Света!

Тем более ничтожна перед лицом Стихий нуменорская армада. Но король, безумный в своей гордыне, не понимает этого. Он отправляется за бессмертием - но лишь ужасную смерть обретет он, а с ним и войско его, и сам Йозайан.

Впрочем, ни мне, ни другим пленникам уже не увидеть грядущих страшных событий. Мы умрем завтра.

Сейчас ночь, многие - и Гимилькали тоже - уже спят. Несмотря на то, что жить нам осталось уже недолго, усталость и желание хоть ненадолго уйти от ужаса и отчаяния взяли свое. Что до меня, я вообще не видела ни темницы, ни товарищей по несчастью - перед моими глазами разворачивалось видение другого мира - где мы с Гимилькали прежде жили и куда, вероятно, вернемся после завтрашней казни. Обрывки этих видений начали мелькать передо мной тогда, когда стало окончательно ясно, что вскоре Люди Короля придут за нами, что казнь неотвратима. И вот теперь я с небывалой ясностью увидела этот мир, наш мир - Землю. Так он зовется на языке, на котором мы с Гимилькали разговаривали в прошлой жизни. Да, теперь я знаю, куда уходят Смертные по неведомым никому, кроме Эру, тропам. Туда, в мир, населенный людьми - и только людьми. Там нету ужасных порождений Мрака, там нету тварей Моргота - и, главное, нету самого Моргота!...

Видение постепенно погасло, и я, почувствовав необоримую усталость, крепко заснула. Впрочем, вскоре за нами пришли. Спящих грубо растолкали, всех подняли на ноги, сковали попарно и повели в ужасный Храм. По дороге я успела кратко рассказать Гимилькали о своем видении. Прежде мне не хотелось смущать ее ложной надеждой, но сегодня я убедилась: наш мир существует, и мы вернемся туда. И теперь мы обе готовы были принять все испытания - мы знали, что ждет нас после того, как ритуальный серп жреца перережет нам горло…

И сколько бы жизней не судил прожить мне Единый, в каких бы мирах я не оказалась - мне не забыть лицо Гимилькали, ее глаза, полные горним светом, и ее последние слова, обращенные ко мне и ко всем, предназначенным в жертву:

- Не нужно бояться смерти - она дар Единого, она приведет нас в добрый и светлый мир, свободный от Морготовых чар.

И гораздо громче, так, что содрогнулись своды этого нечистого Храма, она произнесла на запретном Высоком наречии:

- Энтулессэ нува!


Трактат о боли


Не-ет, в боли ты всегда одинок…

Еще мгновение назад ты был человеком - видел, слышал, смеялся или грустил… А сейчас - комок обнаженных нервов, раздираемых в клочья, бесконечно долго раздираемых - у тебя нет мыслей, воли, воспоминаний, ты весь - сплошная болевая точка, сплошной ужас, сплошной крик…

Даже молитву вознести не можешь - молитвы были до, а если повезет - будут после. Сейчас весь мир для тебя просто белая слепящая болевая вспышка перед твоими выкатившимися из орбит глазами. Боль настолько сильна, что нет даже мысли о том, что она кончится, что через некотоорое время ты опять сможешь видеть - и увидеть множество укоризненных лиц - чего это, мол, он так разорался? Твое милосердное сознание сотрет память о боли, и ты забудешь о ней через несколько мгновений, когда стихнут ее отголоски.

А ведь это- всего лишь впечатления от визита в платную стоматологическую клинику, где боль - лишь побочный эффект лечения, где добрая врачиха успокоит тебя, и если тебе уж очень больно - сделает анестезирующий укол…

А вы пишите о красивой смерти влюбленных на одном костре: они держатся за руки, он поет ей тихую нежную песню…

Увы, с болью человек всегда один на один. И она всегда сильнее.


Весело, ребята?!.




- Он забывается, - Нарро скривил губы в улыбке.


Обыкновенные посиделки. Палас на полу, портрет Профессора на стенке, две пустых и одна начатая бутылка кагора. Никакой водки: ведь они в меру интеллигентны и сдержаны. Крисхэл, Риан, Линдвен, Нарро, Тэлпе, Кэрри и Таня, она пока еще просто "сочувствующая".


А вечер был теплым и алым от заходящего вессеннего солнца. Серые и бежевые городские дома в районе Остоженки выглядели так, будто на них смотрели через цветные очки. И воздух, пусть городской, пыльный и грязный, но весенний! Вдыхая его, невольно думалось: "Господи, ведь просто увидеть еще одну весну и умирать не жалко".


И они сидели в двухкомнатной уютной квартирке Нарро, так не похожей на толкинистские "вписки". И улыбались друг другу, и просто без причины улыбались. Ведь еще было впереди воскресенье, и нескоро разойдутся они по своим институтам и офисам. Они были вместе и, несмотря на то, что некоторые из них твердо верили в ту, иную жизнь, а другие просто очень любили Толкиена и увлеченно играли, в тот вечер все они чувствовали дуновение ветров Арды.


- Правда, это уж слишком! Какие-то любовницы и внебрачные дети у эльфов. Несерьезно, и, вообще, глупо как-то. Он говорит, что он мудрей, верней, истинней нас, а сам переезжается при слове "Хэлькараксэ". Тоже мне воитель! Ведь если б он действительно был эльфом, он бы жил без этого дурацкого пафоса и фальшивой дивности, - насмешливо, но раздраженно говорила Таня.


- Да, не прикид делает толкиниста. Если ты за обедом полчаса в витиеватых выражениях просишь передать солонку - это как раз говорит о том, что ты не эльф, а полный… Не буду говорить при дамах, кто, - теребя прядь волос, вторил Нарро.


Из-за балконной двери высунулась голова Тэлпе. Нетерпимая к ошибкам других, она была равно немилосердна и к себе, и мучалась уже шесть лет, стараясь верить в то, чего она не помнила. А потом научилась не думать об этом, оставаясь самой дивной из их компании.

Тэлпе любила розыгрыши - от самых примитивных до очень сложных и изящных, как интриги в детективах Агаты Кристи.


- Нарро, ты говоришь, он мечтает о красивой смерти? Мы можем это устроить.

Нарро действительно немного злился.

- Устроить? Это что, ты нам орков, что ли предлагаешь изображать?

- Почему же орков? Ведь его представления о системе ценностей у эльфов вовсе не толкиновские! Помните, он говорил что-то про целую кучу предателей и шпионов у нолдор!..


Сумерки упали на город, высветив разноцветные стекляшки окон, а они все сидели в полумраке и говорили, говорили…


- Мы много думали о тебе и решили, что нам следует познакомиться ближе, о благородный рыцарь из воинства Нолофинве. Надеюсь, ты не откажешь нам в чести принять такого гостя. Мы на майские праздники едем на дачу к Кэрри, деве из нашей компании, - яркое солнце отражалось в очках Нарро, и он щурился, глядя на собеседника.

- Это большая честь для меня, Нарро, верный Финголфина.

- Хорошо. Сбор в пятницу на "Комсомольской" в восемь утра.

По дороге домой в метро Нарро то и дело улыбался.


Мокрые куски тумана пытались спрятаться в волосах идущих по проселочной дороге.

Он шел чуть впереди Нарро - совсем чуть-чуть, чтобы это не показалось оскорбительным. Он выделялся среди них подчеркнутостью, почти резкостью поведения. Обычное славянское лицо, если не считать выражения, застывшего на нем. Надменного и гордого, совсем не свойственного обычным эгладским "дивнюкам" и … тщательно поддерживаемого.


День с буйным весельем, пивом и шашлыками уже давно перешел в вечер.

- У нас к тебе разговор, - лицо Нарро было безмятежно спокойно.

С террасы они прошли в полутемную комнату (никакого электричества, разумеется) с пыльными гардинами на окнах.


Уже с раннего вечера Рейан стал чувствовать некоторое напряжение и как будто бы недосказанность. Они, эти играющие, поменяли свои джинсики и футболочки на прикиды еще к закату. Теперь уже было за полночь.


Они сидели на стульях полукругом… И смотрели как-то странно. Куда-то делась Таня. Да, собственно, плевал он на эту цивилку, непонятно как вообще здесь очутившуюся.


- Мы хотели говорить с тобой. Еще в Первую эпоху ты предал свой народ.

Ты запятнал честь нолдор. Честь своего лорда. Но это стало нам известно только сейчас. Память возвращается не сразу, - Линдвен, почти годившаяся ему в матери, смотрела в упор.

"Игрушку решили устроить, - подумал Рейан, - Чтож, я умею отыгрывать".

И он отвечал им, а они сидели все так же неподвижно и безмолвно, говорила лишь Линдвен. Стрелки медленно ползли к двум.


-Ты думаешь, здешние законы помешают нам свершить наше правосудие? - Линдвен улыбнулась (первый раз за все время знакомства). - Ты ошибаешься.

И в ее руку, вскинутую театральным жестом, Нарро вложил меч.

"Хороший текстолит, а может, и бутафорский, из тех, что сейчас продавать в салонах стали", - подумал Рейан.

Если честно, шутка затянулась. Что они хотели над ним поиздеваться, а может, и напугать, он сообразил с самого начала.

…Меч коснулся его шеи под подбородком. Заточенный меч…


Он вдруг все понял, и ему стало так страшно, что даже ладони вспотели. Они не пугают его. Они - чокнутые. Чокнулись, сбрендили. Они или действительно верят в Арду, или сошли с ума, заставив себя верить.

"Может, они и под кайфом, глаза-то как блестят. А я даже не знаю, как поселок называется… Полтора часа электричкой… А матери написал, что на работу вызвали".

Он вдруг представил, как эта железная штука разрежет его кожу, мышцы, пройдет сквозь гортань…


- Ребята, ребята, вы что? Хватит. Не смешно, - его голос был готов сорваться.

- Твои речи не смутят нашей решимости, - они стали за спиной Линдвен.

- Послушайте, я не нолдо, не эльф. Меня Костя зовут. Я никогда в Арде не был. Слышите, я все, все придумал, про Финголфина, про Хэлькараксэ. Я человек. Вы что с ума сошли, ребята?

- На колени, предатель, - голос Линдвен был холоднее, чем сталь меча.

И тут он заплакал, попытался отвести голову, но уткнулся спиной в стену и беспомощно выматерился.

И он не сразу увидел, как изменилось лицо Линдвен. И как ухмылялся Нарро.


- Стоп. Снято. Спасибо всем. Перерыв пять минут.

Ярко вспыхнула люстра. Он увидел Таню с видеокамерой в руках.

И тут как будто что-то лопнуло. Они засмеялись, да что там засмеялись, заржали безудержно и громко. Отчасти они понимали, что перегнули палку, и, может быть, даже немного смущались.

Линдвен смеялась почти истерически:

- Ты думаешь, откуда у нас меч, нолдо Костя? Так Нарровский дядя - коллекционер.

А он смотрел в их лица и проклинал тот день, когда пришел на Эгл. Еще больше он ненавидел свою бывшую уверенность в Арде. Свои стихи про Хэлькараксэ, плен и пытки. Его трясло и почти тошнило. Такая злая, жестокая шутка.

"Ах вы... - он хотел уже грязно выругаться, даже придумал конструкцию, там больше всего места уделялось Линдвен и Нарро и этой лупоглазой Таньке… Он уже приоткрыл рот…


Темнота. Шум. От него рвутся барабанные перепонки. Света нет. Небо черное где-то там. " Аранион!.." И крика не слышно. "Брат…" Кривой, зазубренный ятаган. Доспехи вминаются в тело, вырывая то, что еще недавно было живой плотью. И ярость, дающая и десятое дыхание. "АРАНИОН!.."


- Ну что, парень, пойдем, чай-то пить, - Кэрри примирительно улыбнулась, - Воитель!..

А другие все еще хихикали, скорее уже по инерции.

И только Тэлпе вдруг перестала смеяться и как-будто бы даже что-то крикнула.

Смеющееся лицо Линдвен.

- Нолдор не сдаются, - хрипло совсем неожиданным голосом.

И он резко дернулся вперед, надевая свое горло на все еще касающийся его шеи коллекционный меч дяди Нарро.




Эгладор

Зарисовка



…Каждый здесь - поэт, мыслитель
И миров иных создатель:
Слишком маленький числитель
И огромный знаменатель.

Разве мы стараться будем,
Чтоб в тусовку эту влиться?
Ведь вокруг тебя не люди -
Тени собственных амбиций…


Гимн нолдорского воителя!

(нолдорские - у Толкиена!)



Быть нолдо знатным не красиво,
На этом как-то мы сошлись.
И собрались всем коллективом
Идею (фикс) продвинуть в жизнь.

Ведь наша цель - самораздача
"Себя любимого" для всех.
"Приказано забыть", что значат
Слова "гордыня - страшный грех"!

Да, надо жить без самозванства…
Так жить, чтобы в конце концов,
Свое немереное чванство
Поднять до уровня Творцов!

И надо оставлять пробелы
В образованье (цивильном, разумеется), наконец!
Учите квэнья первым делом!
(Кто учит синдарин - глупец!)

Не погружаясь в неизвестность,
Рсставить новеньким силки.
Свести на минимум любезность,
Губ растянувши уголки.

Забыть и друга и соседа -
Судьбу им нашу не понять.
(У нас на всех одни приметы -
Не различит родная (уж не знаю какая именно) мать).

И быть не Машкой и не Олькой -
Быть нолдо истинным с лица!
И гордым, гордым быть настолько,
Насколько можно до конца


Давайте переезжаться


Что плачете по пустякам?
Вы, одержимые мечтою,
Что после смерти в Арду вам
Вернуться ничего не стоит.

При вас чуть что не так сказал,
И вы, сквозь бурное рыданье,
Кричите: "Сам ты разве знал?"
Меня берет негодованье!

Судите: стал бы ветеран
Детей, играющих в войнушку,
Завидев, волю дав слезам,
"Переезжаться", севши в лужу.

А нолдо настоящий б стал
Кричать, как маленькая плакса,
Лишь холодильник увидал:
"Он мне напомнил Хэлькараксэ!"

Да если б это вспомнить вам,
Вы поседели б в одночасье,
А, может быть сошли с ума,
И в этом было б ваше счастье!

Вы даже хорошо сыграть
Не можете. Вот так, ребята!
Учитесь хоть прилично врать,
Коль в жизни это так вам надо!


Не Румель, а Врубель



Однажды к нам в гости заехал Румил…
Румил? Извиняемся, Румил!
Он что-то на квэнья под нос пробубнил,
А позже пытался толкнуть сильмарилл.
Фальшивый. Но, правда, за рубель.


Однажды к нам в гости заехал Маглор…
Маглор? Извиняемся, Маглор!
И бросив на нас очень яростный взор,
(Как что ни на есть настоящий нолдор)
Гитару потребовал нагло.


Однажды к нам в гости заехал Мелькор…
Мелькор? Извиняемся, Мелькор!
Он выхлебал залпом весь наш мирувор,
И вежливо сняв головной свой убор,
К себе пригласил на недельку.


Однажды к нам в гости заехал Мандос…
Мандос? Извиняемся, Мандос!
Он, хмуро взглянув из-под кипы волос,
Сказав, что б к нему не совали мы нос,
Ушел, вяло, плюнув на пандус.


Вот в этом мораль, мой почтенный нолдор,
Иль если угодно, то нолдо,
Не стоит винить туалетный прибор,
Зеркальщику слать запоздалый укор,
Когда уж с такою ты мордой!


Сейчас поясню, где тут все же мораль,
Иль если угодно, то мораль.
Ведь не ударенья причина зла. Жаль.
А нетерпимости ярой вуаль,
И неуемный ваш гонор.


P.S. Какая же сложная штука рифма,
Рифма? Ну, конечно же - рифма.
Но это не повод коверкать слова,
Ведь нам для того и дана голова,
Достойный найти, что бы выход.


"Истинным" занудам


И я над всем святым смеюсь опять,
Чтоб враг не смог до тайны дотянуться.
А надо ли вам было "вспоминать",
Чтоб впасть в абсурд и глупость чрез занудство?


И не честней ли вдруг признать - все бред,
Хоть от него нам и тепло и больно.
Да, я играю, но ценнее нет,
Игры осознанной, в которой мне привольно.


И кто посмеет бросить мне укор
За поведенье слишком шутовское?
Неискренность таилась до сих пор
Не в смехе - за наигранной слезою.


Серьезность губит чудо иногда,
Серьезность превращается в занудство.
Додуманная вами ерунда
Грозит петлей на шее затянуться.


Что плачете по поводу и без?
За плачем с самой сутью вы расстались.
Не стоите Профессорских чудес,
Вы, те, что человеком быть стеснялись.


Намариэ1



Я ждала вас так долго: не жду вас уже,
Я - кофейным зерном в жерновах кофемолки,
На картоне я - бабочкой в крыльях с иголкой,
Застываю в напрасном опять вираже.
Я - забытая книжка на старенькой полке,
Я, как мошка меж стекол в цветном витраже.


Лгали вы, и я вам уподобясь лгала.
Вы довольны поныне, я крикну: довольно!
Только мне почему-то немыслимо больно,
Что я верила, что где-то кем-то была.
А над прудом упал перезвон колокольный,
Если б я так же падать на землю могла!


Я о вас промолчу: вы не стоите слов.
Не во многом вас лучше, и я - не достойна…
Отрешенно, и даже почти что спокойно,
Я смотрю вечерами сквозь стекла домов.
Мне ли вам объяснять, что нужнее порой нам
Замечать в этом мире добро и любовь.


1 Прощай, прощание


Текст размещен с разрешения авторов